Прибыла в Одессу банда из Амура. Николаевская баня


В марте 1920 г., разыгралась трагедия, впоследствии тщательно вымаранная из советской истории гражданской войны – «Николаевская баня». Кстати, эти события любопытным образом перекликаются с известной блатной песней «Мурка». Она начинается словами “прибыла в Одессу банда из Амура”. Эта фраза нередко вызывает недоумение. Строят догадки, что она должна звучать “из-за МУРа”. Нет, Амур все-таки правильно, и Мурка действительно существовала.

До революции основные центры каторги располагались за Байкалом: Шилка и Нерчинск, Акатуй, Якутка, Сахалин, силами каторжников строилось шоссе Хабаровск - Благовещенск, потом Амурская железная дорога, где трудилось 7 тыс. заключенных. Политических тут было мало, на каторгу посылали за особо тяжкие уголовные преступления. Убийц, разбойников, воров-рецидивистов. После Февральской революции подобная публика хлынула на волю. Но возвращаться в родные края многие не спешили. Шла война, и освобожденных призывали в армию (в Томском гарнизоне набралось 2,5 тыс. уголовников).

Оставшись на Востоке, можно было окопаться под крылышком местных Советов, создававших в это время Красную гвардию. А уж как назвать себя - большевиками, анархистами, эсерами, в тот период особой роли не играло. Как на душу придется. Но грянула Октябрьская революция, и в Забайкалье началась война. Еще в июле комиссаром Временного правительства сюда был назначен Г.М. Семёнов, в его задачу входило формирование добровольческих частей из казаков и бурят. Он попытался противостоять большевикам.

Фронт против Семёнова возглавил Сергей Лазо. Его силы состояли из двух полков. Один - из казаков распропагандированного 1-го Аргунского полка, второй - из уголовников. А начальником штаба у Лазо и его заместителем по работе с блатными стала 19-летняя Нина Павловна Лебедева-Кияшко. Девушка из хорошей семьи (племянница и приемная дочь военного губернатора Забайкалья), окончила Читинскую гимназию. Но буйно ударилась в революцию, причем особенно увлеклась ее уголовной струей. Как раз она-то и стала впоследствии прототипом песенной “Мурки” (ее подпольная кличка – “Маруся”).

Нина Лебедева-Кияшко.

Современники описывали ее: “Она находилась в полном контакте с той частью отряда, которая была скомплектована из уголовников. Уголовникам Лебедева импонировала и внешностью, и поведением. Черная, глазастая, умеренно полные груди и бедра, плюшевый жакет, цветастая с кистями шаль, почти волочащаяся сзади по земле. Она не запрещает, а поощряет погромы с грабежом, за словом в карман не лезет. Рявкнет кто-нибудь: “Тарарам тебя в рот!” - услышит, откликнется: “Зачем же в рот, когда можно в....?” - поведет глазом и, стуча каблучками офицерских сапог с кисточками, пойдет дальше, поигрывая бедрами. Хевра радостно гогочет, восторженно глядит ей вслед. Своя в доску!” Но авторитет блюла строго и под кого попало не ложилась, оставалась для рядовых уркаганов недосягаемой величиной – жила только с паханами и котировалась наравне с ними.

Дикие грабежи и насилия уголовников вызвали возмущение красных казаков. Едва в марте 1918 г. разбитого Семёнова выгнали в Маньчжурию, они не стали больше слушать никаких уговоров, бросили службу и разошлись по домам. Осталась лишь одна сотня во главе с Зиновием Метелицей (тем самым, которого воспел впоследствии А. Фадеев), а костяк Красной гвардии стал чисто уголовным.

Между тем, обстановка менялась не в пользу большевиков. В апреле во Владивостоке высадились японцы. А в мае по соглашению с Францией через Сибирь начался вывоз на Западный фронт Чехословацкого корпуса. Но страны Антанты приняли тайное решение не эвакуировать его, использовать для интервенции. Был спровоцирован мятеж, взбунтовались эшелоны на Транссибирской магистрали, по разным городам к чехам присоединялись местные противники красных. Из Маньчжурии снова выступил Семёнов с отрядами казаков и китайских наемников-хунхузов.

Власть коммунистов пала на обширных пространствах. В Сибири появились американцы, французы, англичане. Подставлять под огонь собственных солдат они не спешили, для расчистки Транссибирской магистрали пустили белогвардейцев. Два фронта двинулись вдоль железной дороги навстречу друг другу.

От Читы – при поддержке чехословаков, и от Владивостока при поддержке японцев. В сентябре 1918 г. они встретились под Хабаровском - и как раз в этих местах остатки Красной гвардии преимущественно блатного состава вынуждены были уйти в тайгу.

Приамурские партизаны резко отличались от своих собратьев в других местах. В Сибири партизанили крестьяне - они базировались в родных деревнях, держались за хозяйства, а активные действия начали лишь к лету 1919 г., когда Колчак стал терпеть поражения. В Приамурье партизаны угнездились почти на год раньше и местному населению были чуждыми. Наоборот, у здешних жителей издавна царила вражда с уголовниками. Беглый каторжник, “варнак”, всегда представлял угрозу для жизни и собственности крестьянина, и с ним обычно не церемонились: встретил в тайге – сразу убей, не дожидайся, пока он напакостит тебе или близким.

Правда, был в здешних отрядах и крестьянский элемент, но тоже особый. Дальний Восток при царе являлся одним из главных районов переселенческой политики. Для малоземельных крестьян центральных губерний, (желающим предоставлялись ссуды и льготы для переезда), края были благодатными. Но давалось богатство долгим и упорным трудом - сперва предстояло вырубать тайгу, корчевать, поднимать целинные земли. Старые переселенцы жили припеваючи, а новые, понаехавшие в годы Столыпинских реформ, еще не успели твердо встать на ноги. Они-то и шли в партизаны - пограбить более благополучных соседей.

А карательная политика в Приамурье была куда более жестокой, чем в Сибири. Колчак старался действовать в рамках российских законов, запрещал бессудные расправы, порки, самочинные реквизиции у крестьян. Но в Чите угнездился Семёнов, а в Хабаровске - Калмыков, поддерживаемые японцами. А японцы не миндальничали - деревню, где обнаруживались партизаны, разносили арт-огнем. Да и каратели Семёнова с Калмыковым не стеснялись в средствах. Приамурские лесные вояки прятались по медвежьим углам, добывая пропитание налетами и грабежом. За полтора года в тайге они совершенно одичали, озверели. Пленных здесь даже не расстреливали, а швыряли толпе на растерзание. Зверски убивали пойманных горожан, объявляя “буржуями», в деревнях резали богатых крестьян. Терроризировали национальные меньшинства – из-за этого буряты и тунгусы стали воевать на стороне белых.

Любимая начальница громил, Ниночка Лебедева, бедственную зиму 1918/19 г. провела с относительным комфортом, в Благовещенске на подпольной работе. Рисковала, конечно, нешуточно. Это где-нибудь в Омске, Иркутске, Владивостоке, где действовала слабенькая колчаковская контрразведка, подпольщики и заговорщики разгуливали беспрепятственно. А если попадались, нередко оставались целыми и невредимыми. Даже такие видные большевики, как будущий председатель правительства Дальневосточной республики А.М. Краснощеков, лидер владивостокских коммунистов П.М. Никифоров, спокойно сидели по году с лишним в колчаковских тюрьмах, даже руководили из камер своими организациями. А в Забайкалье и Приамурье контрразведки Семёнова, Калмыкова и японцев истребляли пойманных врагов быстро и сурово.

Но в городе Лебедева все-таки жила в тепле, не знала голода и тяжелых трудов, не кормила вшей. А коммунистическое руководство знало – за Ниной стоит весомая сила. В 1919 г. ее ввели в состав “Военно-революционного штаба партизанских отрядов и революционных организаций Хабаровского и Николаевского районов”, в этом штабе она возглавила агиторготдел. По мере поражений Колчака партизаны усилились, осмелели, и требовалось организовать их, подчинить центральному руководству. Но еще послушает ли таежная братва городского агитатора? Могли вообще “шлепнуть”, если не по шерсти придется. Другое дело - зажигательная “товарищ Маруся”, которая и «по фене» загнёт, и стакан самогона не морщась опрокинет, да и от предложения командира “отдохнуть с дорожки” в его избе, пожалуй, не откажется. Причем поставит дело так, что этот командир подчинится ее превосходству.

Когда колчаковский фронт рухнул, необозримое пространство от Оби до Тихого океана взорвалось восстаниями и переворотами. Возникла мешанина местных властей, которые отнюдь не спешили признавать друг друга. Территории к западу от Байкала взяла под контроль РСФСР. Но большевики боялись войны с Японией, и родилась идея отгородиться от нее “буферным” марионеточным государством с иллюзией многопартийности и демократии. На переговорах командования 5-й Красной армии с Сибирским ревкомом и эсеро-меньшевистским Политцентром было принято решение о создании Дальневосточной республики (ДВР) - первой ее столицей стал Верхнеудинск (Улан-Удэ).

По соседству с ДВР, в Чите, еще удерживался атаман Семёнов – Колчак номинально передал ему власть на “Восточной Окраине” государства. Во Владивостоке в результате переворота к руководству пришла Земская управа - коалиционное правительство из эсеров, меньшевиков, земцев и коммунистов. Причем они, в том числе и коммунисты, ни о какой ДВР знать не желали. Считали “законной” властью от Байкала до Тихого океана только себя самих. Ну а в промежутке между Владивостоком и Семёновым, в Приамурье, буйствовала партизанская вольница, не признающая ни “соглашательской” ДВР, ни “буржуйской” и “прояпонской” Земской управы. Захватили Хабаровск и Благовещенск, били тех, кого считали нужным, и “грабили награбленное”.

В январе 1920 г. приамурские партизаны разделились. Одна часть, кое-как поддающаяся воздействию большевистских лидеров, под командованием Лазо двинулась на Владивосток. Ее включили в состав НРА - создаваемой Народно-революционной армии ДВР. Хотя на деле статус этой группировки оставался довольно странным. Во Владивосток ее на пускали японцы - с которыми ДВР обязана была поддерживать нейтралитет. Партизанам пришлось остановиться по соседству: в Спасске, Имане. Вроде бы, им следовало стать опорой для местных коммунистических сил. Но как раз владивостокские коммунисты предпочитали союз с социалистами и буржуазией, а ДВР повиноваться не хотели. Что же касается армии Земской управы, то ее составили колчаковские части, перешедшие на ее сторону. Так что новоявленные “союзники” посматривали друг на друга очень косо.

Яков Тряпицын и Нина Лебедева

В это же время другая часть партизан, где остались самые дикие и отпетые, пошла “освобождать” низовья Амура. Возглавил эту орду уголовник Яков Тряпицын. Комиссаршей и начальником штаба у него стала Нина Лебедева-Кияшко. Их поход даже по меркам гражданской войны сопровождался чрезвычайными зверствами. Истребляли вместе с семьями учителей, врачей, священников, агрономов – их объявляли «буржуями». Убивали сельских старост и просто богатых крестьян, людей «городского вида» - в основном, беженцев.

Даже тем, для кого не находилось никаких обвинений, Лебедева выносила смертные приговоры “за пассивность” в революции. Колчаковские гарнизоны, пытавшиеся сдаться или перейти на сторону красных (как происходило по всей Сибири) армия Тряпицына поголовно расстреливала. Впрочем, многих резали, топили, проламывали головы. Каждое село перетряхивали грабежами.

В феврале армия Тряпицына вступила в Николаевск-на-Амуре. В нем насчитывалось 15 тыс. жителей. Существовала большая иностранная колония – 2,5 тысячи китайцев, корейцев, японцев. Размещался небольшой японский отряд, около роты. Противодействия партизанам он не оказал, заняв выжидательную позицию. Ведь в тот момент и РСФСР, и искусственная ДВР всеми силами демонстрировали Токио свою лояльность. И другая часть таких же приамурских вояк, ушедшая с Лазо под Владивосток, вынуждена была поддерживать с Японией мир, хотя это стоило командирам немало нервов, трудов и уговоров. Но Тряпицыну и Лебедевой их «успехи» вскружили головы. Они сочли, что могут не считаться ни с каким руководством. Захватив столь крупный по здешним меркам город, они провозгласили создание независимой “Дальневосточной Советской республики”! Предъявили претензии, что их республика охватывает низовья Амура, Сахалин, Охотское побережье и Камчатку. Во главе «государства» встал “диктатор” - коим назначил себя Тряпицын. А «товарищ Маруся» заняла пост “начальника штаба Дальневосточной Красной армии”. При этом блатная республика объявила войну на два фронта! Против ДВР и Японии!

Правда, местных японцев какое-то время не трогали - боялись. Зато с русскими не церемонились. По городу покатилась волна грабежей и арестов. К «буржуазии» причислили не только лавочников, но и приказчиков, ремесленников, рыбаков - владельцев лодок, просто зажиточных обывателей. В городской тюрьме, забитой до отказа, «особый отдел» пытками вымогал ценности, партию за партией выводили на убой. Перепуганные граждане стали уходить в иностранный квартал, под защиту японцев. Разбушевавшийся Тряпицын объявил всех бежавших “изменниками” и потребовал их выдачи. Японские офицеры отказались.

Но пьяные и обнаглевшие от безнаказанности бандиты полезли искать беглецов к иностранцам. 12 марта японцы, возмущенные беспределом, выступили против партизан. Их было мало, однако они надеялись, что их поддержит население. Они просчитались. Затерроризированные обыватели при первых же выстрелах попрятались по домам и подвалам. Партизаны, обтекая неприятелей со всех сторон, раздавили их массой. Но когда японская рота оказалась уничтоженной, воинство Тряпицына окрылилось «победой». А главное, исчез единственный фактор, который до сих пор сдерживал их буйства и разгул!

Сперва погромили иностранную колонию, убивая любого, кто попадется под руку. Но аппетиты только разгулялись, и в следующие дни банды полезли по «русским» районам. Врывались в дома, перетряхивали грабежами. Всех, кто по тем или иным причинам не понравился, резали на месте. Многих «арестовывали» - это означало, что соберут толпу, отведут в удобное место и перебьют. Командование «Дальневосточной Красной армии» приняло личное участие в расправах. Лебедевой нравилось наблюдать за такими сценами. Она и сама упражнялась в стрельбе по людям из нагана.

Штаб Тряпицына

«Николаевская баня», как назвали разыгравшийся кошмар, подтолкнула Японию к решительным действиям. В Приморье были направлены дополнительные контингенты. 5 апреля разоружили и разогнали части Лазо под Владивостоком, арестовав их командование. Так что гибель Лазо в значительной степени лежит на совести его бывших уголовных подчиненных. Всего за несколько дней партизан вышвырнули вон из Спасска и Имана. Местные большевики попытались противопоставить интервентам свою силу и создать фронт под Хабаровском. Но их громилы оказались никудышними вояками. Десятитысячную армию обратила в бегство атака одного-единственного японского батальона, и 2 мая этот фронт развалился.

Шпана Тряпицына в Николаевске в боевом плане не отличалась от своих владивостокских и хабаровских собратьев. Едва лишь узнали, что японцы против них высаживают десант, сразу намылились сматывать удочки - о каких-либо попытках обороняться даже речи не было. Но перед уходом “диктатор” Дальневосточной Советской республики и его благоверная начальница штаба распорядились подчистую истребить еще уцелевших иностранцев, а также уничтожить имущество, не подлежащее вывозу. Наконец, до кучи, постановили перебить всех прочих жителей, которые не пожелают отступить с партизанами. Таких квалифицировали «изменниками». Забурлила последняя волна кровавой вакханалии. Никого уже, собственно, не интересовало - захотят уйти или не захотят. Кто будет выяснять и зачем? Убивали всех подряд, а дома поджигали... 22 мая 1920 г. к городу подошли японские войска, они застали на месте Николаевска огромное пепелище и обгоревшие остовы нескольких каменных зданий. Нашли и множество трупов - население погибло почти полностью. Для Японии эта трагедия послужила поводом к оккупации Северного Сахалина, Хабаровского края, массированным военным и карательным акциям против партизан.

Головорезы Тряпицына, распрощавшись с заманчивой идеей собственной блатной республики, отступили к местам прежнего базирования. Однако они угодили из огня да в полымя. Пока они торчали на отшибе, в Николаевске, в партизанских областях Хабаровска и Благовещенска произошли серьезные изменения. Москва решила прекратить разброд среди дальневосточных коммунистов, навести порядок. В марте 1920 г. было создано Дальбюро РКП/б/ - как бы местный филиал ЦК партии.

Кроме того, большевики, перепуганные недавним разгромом, принялись заигрывать с Токио. Как раз в это время велись переговоры о мирном выводе японских войск из Забайкалья. Взамен правительство Дальневосточной республики обещало прекратить боевые действия и провести свободные многопартийные выборы в Учредительное Собрание ДВР. Тряпицын с Лебедевой и с их бандюгами очень даже удачно подвернулись в качестве козлов отпущения! Ими удобно было пожертвовать, чтобы доказать японцам свою добрую волю.

По предложению Дальбюро РКП (б) вся верхушка уголовной “Дальневосточной Красной армии” была отдана под суд. Он заседал в селении Керби и приговорил десяток человек к расстрелу. 9 июля 1920 г. приговор привели в исполнение. Отряды Тряпицына и «Мурки» расформировали. Рядовых партизан перетасовали по подразделениям Народно-революционной армии ДВР. Отныне им пришлось подчиняться воинской дисциплине. Впереди были тяжелые бои с дальневосточными белогвардейцами – Волочаевка, Спасск.

Хотя такая война блатным не слишком нравилась. Если появлялась возможность, они наперегонки дезертировали. Сама “Мурка”, вопреки песне, до Одессы не добралась. Вместе с Тряпицыным и с помощниками из своего штаба она получила в Керби честно заслуженные пули. Но шайки вчерашних приамурских партизан, которым посчастливилось удрать с фронта, появлялись в разных российских городах. Разумеется, попали они и в Одессу, «столицу» тогдашней преступности. Именно эти «банды из Амура» оставили о себе память в уголовном фольклоре, выделялись крутизной даже среди самых отпетых одесских налетчиков.

Отряд Тряпицына. Сам Яков сидит на переднем плане, рядом - "Мурка".




Метки:



Комментарии:



Поиск по сайту
Комментарии
Архивы
© 2016   ОПТИМИСТ   //  Вверх   //